— Извини, друг мой, но я — с просьбой и надеждой.
— У надежды более трепетные крылышки, — улыбнулся генерал. — Так что начнем с нее.
— Изволь, друг мой. Я очень надеюсь, что ты не откажешь мне в личной просьбе.
— Полагаю, она в моих силах?
— Вполне. Устроим бал по поводу твоего юбилея.
— Какого юбилея? — Николай Николаевич слегка опешил.
— Увы, через два года тебе исполнится пятьдесят лет.
— Вот тогда и отметим. Раньше времени неприлично.
— Не будь суеверным букой. Тебе это не идет.
— Ох, — он недовольно поморщился. — И дата некруглая, и время неподходящее.
— Неподходящее, — тотчас же согласилась Ольга Константиновна. — Особенно для наших девочек.
— Что ты имеешь ввиду?
— Войну, мой друг.
— Войну… — генерал вздохнул, и вдруг оживился. — Знаешь, какая парадоксальная мысль меня неожиданно посетила, Оленька? В войну убивают тела, но не души, которым достается благодарная память потомков. А во времена террора гибнут прежде всего души. Террор убивает души людские!
— Нашим девочкам нужны романтические влюбленности, Коля, — озабоченно сказала Ольга Константиновна, проигнорировав научный восторг супруга. — И мы с тобой откроем этот бал вальсом, как в доброе старое время. Интересно, но все старые времена в России всегда почему-то считаются добрыми.
Балу предшествовал легкий банкет, поскольку генерал выговорил себе право на рюмку-другую доброго коньяка. Он чтил законы, но полагал, что они касаются водки, которую поэтому и не держал в доме. А, как известно, вторым Указом после объявления состояния войны с Германией бы Указ и «Сухом законе», который Николай Николаевич и относил к потреблению водки и всяческих настоек, поскольку всегда пил только вино. Или очень хороший коньяк.