У простреленного парня отобрали костыли (потому что находятся на балансе Бутырки), и на тюремном дворе Матросской Тишины его уже вели под руки арестанты. Знакомые места. Вход со двора, за стойкой дежурный принимает документы на поступивших -- т.е. та инстанция, которую миновал я полгода назад, когда меня привели на тюрьму с черного хода. Потом маленькая грязнющая сборка с деревянной дверью, через которую по одному вызывают к врачу. В двери замочная скважина, через которую желающие по очереди изучают врачебный кабинет, где два голоса, мужской и женский, минут сорок обмениваются комплиментами, излучая жизнерадостность, резко контрастирующую с состоянием нашим. В ярком электрическом свете я разглядел молодого человека в военной форме и наброшенном на плечи белом халате и молодую ярко накрашенную женщину, тоже в белом, в которой признал ту, которая принимала меня в сие заведение.

Ладно, Сережа, потом поговорим, мне надо работать, -- обаятельно сказала дама и, обращаясь то ли к Сереже, то ли к себе, с симпатией добавила: "Знает! Ведь знает, насколько он мужественный, симпатичный. Настоящий мужчина. И так элегантно делает вид, что сам этого не замечает!"

Сережа расцвел, как с тринадцатой зарплаты, и влюбленно покинул кабинет. Настала наша очередь. Парнишка с землистым лицом первым вернулся из яркого кабинета в тусклую сборку и растерянно пробормотал: "Не верит. Говорит, если бы болел, то ходить бы не смог. Говорит, врачи могли ошибиться -- может, это и не аппендицит..."

Парня с простреленной ногой привели почти в шоке. -- "Что, как?" --подступились мы. -- "Вернули. Поеду на Бутырку. В медкарточке написано "язва желудка", а это не болезнь. Я говорю, у меня нога прострелена, -- сквозь бинты, в самом деле, проступало большое кровяное пятно, -- а она мне: "Ничего не знаю, написано "язва", езжай назад, продолжай лечиться голоданием". Я из голодовочной хаты".

Вызвали меня. Полистав карточку, модная женщина с сомнением поинтересовалась: