— Шемякина правда — не Богова! — сокрушался Иван Григорьевич, Ваня головкой на материнских коленях лежал, кудряшки матушка ему расчёсывала. — Маринушка! Уберёг нас Господь! Князь Дмитрий Юрьевич меня с дъяком Дубенским хотел послать в ханскую ставку, в Курмыш. Платья достойного у меня не нашлось. Дубенского-то перехватили московские воеводы.

Матушка охнула, а у Вани перед глазами явилась ель, похожая на храм Божий.

— Шемякина затея пустая. Улу Махмету нужна сильная Москва, о власти над всей Ордой промышляет. Ему союзник нужен. Возьмёт с Василия Васильевича окуп и отпустит. Двести тысяч запрашивает.

— Двести тысяч! — ужаснулась матушка, — Москву что ли князь продаст? Где такую казну сыскать?

— С народа три шкуры сдерут.

— Сдерут, — согласилась матушка.

Ваня представил себе дворовых людей без кожи. Заплакал.

Получилось так, как Иван Григорьевич говорил. На Покров отпустил хан Улу Махмет великого князя Василия Васильевича. Мало того, с князем из Орды выехало служить Москве пятьсот мурз и два царевича, сыновья Улу Махмета — Касым да Якуб.

— Виданное ли дело!? — сердито удивлялся Иван Григорьевич. — Московские дворяне — татары!

ЖЕМЧУГ МАЛОЙ РЕКИ

— Ванечка! Ванечка! Порадуйся! Поиграйся! Наши мужики наловили, наши бабы заморили.

В светлице, на лавке в двух деревянных вёдрах — жемчуг. Горох русалочий.

Светят потаённо, застенчиво, этак дворовые девицы улыбаются господам. Девицы и замаривают жемчужины — во рту держат по два часа, потом на груди, чтоб человеческого тепла набрались.

— В Локныше-то совсем бедно, — вздохнула нянюшка. — А в малых лесных речушках вон сколько! За лето наловили. Красота бережения.