«Но пойдемте, добродию, в светлицу: здесь не в обычае говорить, и слишком многолюдно», отвечал последний. В сенях вышла старая ключница, бывшая нянькою нашего героя, с каганцем в руках. Осмотревши с головы до ног, она начала ворчать: «Чего вас чорт носит сюда? Всё только пугают меня. Я думала, что наш пан приехал. Что вам нужно? Еще мало горелки выпили!» «Дурна баба! рассмотри хорошенько: ведь это пан ваш.» Горпина снова начала осматривать с ног до головы, наконец вскрикнула: «Да это ты, мой голубчик! Да это ж ты, моя матусенька! Да это ж ты, мой сокол! Как ты переменился весь! как же ты загорел! как же ты оброс! Да у тебя, я думаю, и головка не мыта, и сорочки никто не дал переменить.» Тут Горпина рыдала навзрыд и подняла такой вой, что лай собак, который было начал стихать, удвоился. «Сумасшедшая баба!» говорил запорожец, отступивши и плюнувши ей прямо в глаза. «Чего сдуру ты заревела? Народ весь разбудишь». «Довольно, Горпина», прервал Остраница. «Вот тебе, гляди на меня! Ну, насмотрелась?» «Насмотрелась, моя матинько родная! Как не наглядеться! Еще когда ты маленьким был, носила я на руках тебя, и как вырастал, всё не спускала глаз, боже мой! А теперь вот опять вижу тебя! Охо, хо!» И старуха принялась рыдать.

«Слушай, Горпино!» сказал Остраница, приметив, что ключница для праздника наградила себя порядочной кружкой водки. «Лучше ты принеси закусить чего-нибудь и наперед подай святой пасхи потому, что я, грешный, целый день сегодня не ел ничего, и даже не попробовал пасхи.»

«Да ты ж вот ото и пасхи не отведывал, бедная моя головонька! Несчастная горемыка я на этом свете! Охо, хо!» Тут потоки слез, разрешившись, хлынули целым водопадом, и, подперши щеку рукою, <ключница?> снова была готова завыть, если б не увидела над собою замахнувшейся руки запорожца.

«Добродию! позволь кием угомонить проклятую бабу! Что это за соромный народ! Пришла ж охота господу богу породить этакое племя! Или ему недосуг тогда был или бог знает, что ему тогда было…»