Казаки ходили героями, окружённые уважением и вниманием. Иногда небрежно оброняли, глядя на томление тех ребят, что не попали вместе с ними в Чечню:

— Делать там сейчас нечего — перемирие…

Вот тогда то я, признаюсь, с завистью глядя на них, и сформулировал свою теорию по-новому: «Для того, что бы быть настоящим казаком — мало быть хозяином. Без войны казак — не казак».

Эта формула, по сути своей, была максималистской. Но ведь и наше желание принять участие в усмирении Чечни — тоже максимализм. Мы были убеждены в том, что дудаевский мятеж был опасностью для Родины, и искренне верили в то, что от нашего участия в его подавлении зависит окончательное решение вопроса «Быть России, иль не быть?»…

— Я скоро уеду на войну, — эти слова были сказаны мной холодным вечером в конце октября, когда я только что познакомился с женщиной, через двадцать семь дней согласившейся пойти со мной под венец.

Благодарю тебя за то, что ты, пусть и не сразу, но поняла меня, и понимаешь до сих пор…

В декабре я попрощался с ней. Перепелицын собирался ехать по делам в Чечню вместе с недавно отслужившим в 503-м полку Колей Резником. Вспомнили про меня:

— Я обещал тебя пристроить к разведке в двести пятую бригаду. Поедешь?

Когда мы уже колесили по дороге за Галюгаевским постом, он обронил:

— Я бы и сам где-нибудь пристроился повоевать…

В этой фразе и есть весь Перепелицын, над которым уже тогда некоторые подленькие и трусоватые субъекты исподтишка начинали подсмеиваться, превращая в очередной несуразный анекдот его привязанность к войне.

Поездка наша не увенчалась успехом. Нам объяснили, что ещё несколько дней назад те люди, которых мы ищем, отдыхали у знакомых нам казаков в станице Стодеревской, теперь же их искать бесполезно.

— Да и зачем вам нужна «двести пьяная» бригада? Мы слышали, что через месяц начнут формировать казачий батальон. Навоюетесь…