Подняв голову вверх, она пыталась заглянуть мне в глаза, и снег, падая ей на лицо, таял, и каплями слёз стекал по щекам. Я погладил её по голове, вытер ладонью мокрые щеки, и понял, что должен сказать то, во что она не хотела верить.

— Я больше не приеду, через два дня у нас отправка.

— Может быть, получится опять, как сегодня?

Она ждала маленького чуда, и я понимал, что не в праве лишать женщину надежды получить хоть немного сказки, в которую она хотела верить.

— В этот раз удалось вырваться из бригады на полдня, — ответил я ей, — может ещё раз получится, если отпустят.

Она была благодарна мне и за эту нелепую и никчемную в своём обмане фразу и, приподнявшись на цыпочках, обняла меня за шею.

— Приезжай скорее, я буду ждать тебя.

Я поцеловал её в губы, прижался небритой щекой к её щеке, и понял, что слёзы были настоящие.

Она не спрашивала, куда я уезжаю, понимая всё с полуслова.

Просматривая по телевизору «Новости», я впивался глазами в экран, когда показывали репортажи «оттуда», нервничал, слушая безликие и жуткие, по своей сути, фразы из военных сводок: «в ходе боестолкновений федеральные войска понесли значительные потери», и тогда она спрашивала меня:

— Почему ты хочешь туда?

— Так надо.

— Кому надо?

— Тебе и мне. России надо. Не будет её, не будет и нас.

Где-то в глубине души она понимала, что эта встреча может быть для нас последней, но она уже не могла ничего сделать, что бы помешать этому. Оставалось только одно — продолжать верить в сказку.

Я обнял её ещё раз и, повернувшись, пошёл. Не услышав за спиной её удаляющихся шагов, я остановился и повернулся к ней.

Она стояла и смотрела мне вслед.

Пласты сознания сдвинулись, обнажая до крови оголённые нервы. Картинки старого кино моей до этого немой жизни закрутились в сознании в стремительном хаосе, опережая друг друга и нарушая хронологию прошлого, но секундное смятение сменилось вдруг покоем и равновесием.