Ему не хватает газет, не хватает общения с сильными оппонентами. Вы не знаете его манеры. Он - не изобретатель идей. Изобретают другие - Плехановы, Мартовы. Но выбрать из ряда чужих идей какие-то элементы, скомпоновать из них нечто, по видимости примиряющее противоречия, и затем с фанатическим упорством добиваться признания своей правоты - в этом ему нет равных. Вот приедет, переругается со всеми, и смотришь, что-то из этого образуется, слепится какая-то линия. Ленинская линия! И все мы примем ее и пойдем за ним. И вы, и я, многие. Многие! А почему?

Раскольников не мог понять, говорил Каменев серьезно или ерничал, и чувствовал себя неловко, но слушал с жадным вниманием, удивляясь, что так говорил об Ильиче один из ближайших его соратников.

- Потому, - продолжал Каменев, - что мы в критические минуты больше доверяем другим, чем себе, тем, кто больше нашего уверен в себе, не знает сомнений. Сомневающийся вождь - нонсенс. А Ильич - вождь. И об этом я ему сегодня же скажу. Скажу, что в его лице в Россию возвращается вождь партии, с которым мы, может быть, и дойдем до социализма, - неожиданно закончил свою странную филиппику Каменев, с довольной и вместе лукавой улыбкой посмотрев на Раскольникова, на жену, снова на Раскольникова.

- Ты, Лев Борисович, как всегда, шутишь необдуманно,- недовольно заметила Ольга Давыдовна. - Чего доброго, Федор Федорович поймет тебя буквально.

- Федор Федорович все поймет, как надо, - веско возразил Каменев. - А касательно моей приветственной речи, увидишь, скажу слово в слово так, как сейчас сформулировал.

- Увижу. Может быть…

Они уже подъезжали к вокзалу.

Площадь перед вокзалом по обыкновению была многолюдна, тем не менее сразу бросились в глаза кучки людей с кумачовыми флагами и транспарантами явно подошедшие для встречи эмигрантов представители заводов и воинских частей. Было еще рано, и флаги и транспаранты не были развернуты.