- Ну что ж, пусть идет в кино. И ты, если хочешь, пойди с ней.

- Правда? - Фатьма не знала, что делать от радости. - Правда? - Потом кинулась - ребенок есть ребенок! - к матери, поцеловала ее в одну щеку, в другую, торопливо сняла с вешалки в коридоре пальто и, одеваясь перед трюмо, сказала: - Завтра я сама приду тебя смотреть, одна. Я знаю, ты сыграешь замечательно, в газетах похвалят...

И снова, что-то вспомнив, она обернулась к Самае:

- Мама, а в газете дадут фотографию?

Самая улыбнулась:

- Откуда мне знать?

И Фатьма отвела глаза.

- Не знаю, почему не дают в газетах твой портрет вот так, в своем платье. Пусть так дадут, а?..

- Хорошо, - сказала Самая, - я не позволю, чтоб меня фотографировали в костюме Лисы. - Она разрешила и это последнее сомнение дочери - больше никто не узнает, что мать Фатьмы играет Лису, потом так же будет с Зайцем, и с Козой, и с Джейраном...

- Правда, не позволишь?!. - Фатьма снова бросилась к матери и расцеловала ее - она была совсем счастлива! - Ну у кого есть такая мама, а? - гордо сказала она и сама себе ответила: - Ни у кого!

В этот зимний снежный день спектакль прошел очень хорошо.

В лес прилетела старая добрая Ворона и раскрыла Аистихе козни Лисы, она растолковала ей, что Лиса не может спилить такой толстый дуб.

И, когда Лиса пришла требовать третьего, последнего, аистенка, Аистиха с Вороной накинулись на нее, и Лиса, вертя своим пушистым огромным хвостом, в таком страхе бросилась вон из леса, что все зрители - и дети, и взрослые, пришедшие с детьми, - зааплодировали; в зале поднялся шум, и все засмеялись, а режиссер и автор были очень довольны.

Потом занавес снова открылся, и Лиса, и Аистиха, и ее птенцы, и старая Ворона - все вышли на авансцену.