Связист перестал петь. Разошлись солдаты по своим окопам. Пашка встал, взял сапоги, протянул их девушке:

— Вот так-то лучше будет. — И вышел, будто ничего не произошло, ничего не изменилось.

Девушка вздохнула легко и свободно, точно из нее вытянули ком мучительной и давней болезни. А Шкалябин прав: здесь не аптека… здесь просто люди, каждую минуту нуждающиеся в ее помощи. И она нуждается в них, в их грубоватой солдатской любви и добром слове. Значит, она должна забыть хотя бы на время о себе, а думать о том, ради чего они сидят в этих окопах и в свободную минуту слушают незамысловатые, но душевные куплеты песни, исполняемые связистом Алехиным, который теперь ютится в неудобном окопчике с ветхим и ненадежным перекрытием из полусгнивших досок.

Аня, натянув блестевшие сапоги, вышла из землянки, подошла к Алехину. Постояла, помялась.

— А сапоги-то как новые стали, — сказал Алехин.

Девушка смутилась, не зная, как понять замечание связиста: может быть, это скрытая насмешка?

Алехин точно понял ее.

— Ну что так смотришь? Правду сказал; как новые.

Его обветренное сухое лицо было серьезным и немного грустным. «Он всегда такой», — говорит про него лейтенант. Глаза солдата, маленькие под лохматыми черными бровями, смотрели доверчиво, но в этой доверчивости сквозило еще что-то: то ли сильная воля, то ли сознание собственной правоты. Во всяком случае девушка успокоилась.

— Давай поменяемся местами, — предложила она.

— Как это?

— Ну как? Ты в землянку, я сюда, на твое место.

Алехин покачал головой.

— Нет, этого не могу. — И стал скручивать цигарку.

Аня поняла, что спорить бесполезно.

5