— Паша, а ведь тебе больше подходит быть с солдатами, чем, скажем, с командиром роты.

— Это почему? — сверкнув глазами, спросил он.

— Потому… потому что… но ты это сам понимаешь. — Аня не хотела вторично обидеть его, сказав: «Потому что ты связной, ординарец».

— Мне, может, это нравится, — окрысился связной, но так, незлобиво. — Вот если бы… — Пашка осекся, — да что тебе говорить, тебе не понять!

— А вдруг пойму?

— Поймешь?

— Да, если хочешь, да, пойму! — она повысила тон.

Пашка исподлобья глянул на санинструктора, прикусил в нерешительности нижнюю губу, вздохнул.

— Хоть и поймешь ты, а мне от этого не полегчает.

Аню его упрямство неприятно кольнуло, она замолчала, делая вид, что занята сортировкой медикаментов.

Пашка посопел, вышел. Но через полминуты он снова раздвинул плащ-палатку и сказал решительно и зло:

— Если ты этого хочешь, то я сегодня же отпрошусь в окопы! — И с шумом взмахнул плащ-палаткой.

Аня оторопело выпрямилась, улыбнулась.

Солнце косыми неяркими лучами скользило по земле. Лиловые овчинки облаков ползли по небу. Воздух казался вытканным из паутины. Окопы пылали душным и тяжелым жаром.

Пашка сидел с Алехиным и о чем-то тихо говорил. Минные шлепки и повизгивание пуль вперемежку с дробными цепочками пулеметных очередей напоминали о войне.

Аня, взяв под мышку смену белья, подошла к Пашке.

— Скажешь лейтенанту, что я ушла на полчаса.

Связной ничего не ответил. Он только посмотрел на небольшой сверток и проводил девушку ворчливым «ладно». Пашка догадался, куда пошла Аня.

Метрах в шестистах от передовой в дальнем ответвлении лощины протекала небольшая речушка. Солдаты часто отпрашивались у своих командиров и бегали туда. Густой кустарник, почти не тронутый войной, скрывал эту речушку в своей тени, Аня, спустившись в лощину, полной грудью вдохнула сладковатый от обожженной травы воздух, крепче прижала сверток и опрометью бросилась бежать, как вырвавшийся на волю теленок.