Аня попросила Алехина показать ей рисунок. Связист достал из вещевого мешка потертый с замусоленными корочками блокнот, бережно его раскрыл, обтер пальцы о полу шинели и вытащил небольшой кусок ватмана с портретом самого Алехина. Аня видела сходство, видела одухотворенный взгляд Алехина, внимательный и строгий, но почувствовать то прекрасное, о чем говорил Шкалябин, не могла. И ей стало еще обиднее за себя, за все, к чему она стремилась сердцем, а понять не умела.

— Нравится? — спросил Алехин.

— М-м, нравится.

— Хороший художник наш лейтенант. — Алехин так же бережно убрал рисунок, тщательно перевязал вещмешок.

— Память! — подняв кверху указательный палец с черной каемкой грязи за ногтем, многозначительно произнес связист.

Ане захотелось что-нибудь сделать для этого солдата с мятыми погонами на плечах, сделать хорошее, доброе.

— Дай я ногти тебе обстригу.

Алехин, согнув пальцы в кулак, внимательно осмотрел их, усмехнулся:

— Эх вы, бабы, бабы! Кто только вашу сестру научил так просто в Душу лезть? — И, рывком разжав пальцы, добавил: — Давай!

Пока Аня стригла и чистила ногти, связист, запрятав маленькие глазки под лохматыми бровями, мурлыкал какой-то мотив, знакомый и близкий. Но как ни силилась Аня вспомнить, откуда он — не смогла.

Неожиданно, оборвав мурлыканье, Алехин спросил:

— Скажи, Пашка что-нибудь напроказил?

Аня ответила не сразу.

— Нет, не очень. Лучше сам у него спроси.

Алехин покачал головой.

— Попадись он мне — всыплю! — пригрозил он, подставляя другую руку. — Ни с того ни с этого он не смотался бы во взвод. И правильно сделал, что смотался. Здоровый, как тюлень, а околачивался возле командира.

С этого дня у Ани появился защитник, на которого сна могла положиться.

Аня ходила из взвода во взвод, инструктировала санитаров, раздавала солдатам только что полученные индивидуальные пакеты. Солдаты жаловались то на одно, то на другое, но все эти жалобы были просто предлогом, чтобы поговорить с ней.