— Подлец! — И пошла.
Широко раскрытыми глазами смотрел Пашка на плотную спину девушки, на широкие бедра, на тяжелые гребни каштановых волос.
И вдруг ему захотелось заплакать. Обида, бессилие перед ее взглядом, желание и стыд — все это шершавым катышом подступало к горлу и спирало дыхание. И, чтобы сдержать близкие слезы, Пашка сплюнул сквозь зубы, выругался зло и грязно.
2
Командир второй роты лейтенант Костя Шкалябин намыливал щеки, когда ему доложили о девушке.
— Пусть зайдет! — взбивая на раздутой щеке желтоватую пену, сказал он.
Прошуршала плащ-палатка, заменявшая дверь, и, пригнув голову, вошла девушка.
— Старшина Киреева! — доложила она, приложив руку к виску. — Назначена санинструктором в вашу роту.
Лейтенант мельком взглянул на прибывшую, взял бритву-безопаску, сдунул с нее воображаемую пыль, сказал:
— Очень хорошо! Садитесь. Устраивайтесь. Жить будете здесь с нами; об отдельной землянке позаботимся позже. — И он со скрипом провел бритвой первую полосу по щеке. — А теперь извините, парикмахеров не имею.
Девушка опустилась на выступ земляного топчана, огляделась.
В землянке горела трофейная плошка, обливая стены обманчивым желто-красным светом. Черная ниточка копоти висела над рваным лоскутком пламени, изгибалась, свертывалась в спираль. У входа в углу стояли два автомата, походная коробка телефона с красным вьющимся кабелем; рядом валялись шинель, накидка и широкий офицерский ремень, продетый в ушки пистолетной кобуры.
Узкий проход упирался в наскоро сбитый дощатый стол, за которым сидел командир роты, жикая бритвой по намыленной щетине.
— Как зовут? — спросил он.
— Мать называла Анной…
— Давно на фронте?
— Как вам сказать… на передовой вот уже второй час.