Художнику удалось передать и детскую непосредственность Ганьки, и чистые порывы его души, потрясенной ужасами войны, безмерной людской жестокостью. Вспомним, с какой отчаянной решимостью заявляет он Павлу Журавлеву: "Я в обоз не пойду. Я воевать хочу. За отца буду мстить, за доктора Карандаева, за всех наших. Шибко злой я на белых". Он не может равнодушно слышать даже знакомой с детства звонкой пушкинской "Песни о вещем Олеге", когда поют ее семеновцы. В устах белогвардейцев звучала она кощунством. "Ему казалось, - говорит писатель, - что у него украли что-то очень дорогое, подшутили над ним жестоко и коварно". С болью и гневом отзывается он и о японцах, которых, по его словам, "позвал Семенов на нашу голову".

Но, опаленное войной, не ожесточилось и не зачерствело Ганькино сердце. Так же, как и при изображении Романа Улыбина в "Даурии", писатель рисует образ Ганьки в постоянном общении с природой. Молодость заново открывает для себя необъятный мир. "Стояла июньская лунная ночь, полная неизменно новой чарующей красоты. Кусты цветущей черемухи в садах и палисадниках походили на серебряные облака. Мерцали, переливаясь всеми красками, земля и небо". Это расцветающая молодость Ганьки, полная сладких предчувствий и неясного томления. "Он томился и не знал, чего хотела его душа От резкого запаха черемухи сладко кружилась голова, беспокойно стучало сердце. Залитая лунным светом улица, казалось, тонула в голубом прозрачном дыму, который мерцал и струился".

Так свершается извечный круговорот жизни. Его не могут остановить ни горечь от сознания невозвратимой потери родных и близких, ни думы о смерти. В романе есть удивительная в этом отношении сцена. Ганька с матерью - на кладбище, где лежит зарубленный карателями его отец.

"Они остаются, а я ухожу, - думал он про отца и деда.