Но с самого первого курса Андрей крепко запомнил (и после неукоснительно выполнял) наставления своего тренера по основам рукопашного боя, капитана Руднева, – ничего не делать напоказ, понарошке, а лишь то, что может пригодиться тебе в бою, что может выручить тебя в самой опасной, смертельной обстановке, спасти жизнь и тебе, и твоим подчиненным. Поэтому Андрей никогда не рубил ладонью кирпичи (да и что там рубить эти рыхлые пережженные в газовых печах обломки!). Попробовал бы кто разбить фиолетово-красный старинный кирпич, который лежал у них дома в сарае еще с дедовских, а может, и прадедовских времен. Не ломал Андрей о грудь доски, не гнул ломы и подковы и не занимался прочей благоглупостью, хотя кому не хочется в молодые годы, имея и чувствуя силу, показать свою удаль и молодечество?!

Помог Андрею выжить еще и характер. Тоже, наверное, достался от отца с матерью. Вернее, от одного отца (мать все-таки была другой, ласковой и нежной, как и полагается женщине, матери), человека молчаливого, сосредоточенного, больше любившего думать и делать, совершать поступки, чем разговаривать. Андрей вырос точно таким: несуетным, малоразговорчивым и редкостно упорным. После, в училище, и особенно на войне в афганской провинции Файзабад, где ему довелось воевать под началом тогда еще молодого Рохлина, проявилась еще одна, особая, черта характера Андрея. При любых обстоятельствах, в самом тяжелом, иногда заведомо неудачном бою он не терял головы, был хладнокровен и расчетлив. Солдаты это сразу заметили, оценили и нарекли его Цезарем. Честно говоря, Андрей немало удивился такому прозвищу, тогда еще почти ничего не зная о римском императоре Гае Юлии Цезаре (это потом, в госпитале, он прочитает его «Записки о галльской войне» и «Записки о гражданских войнах» и кое-что поймет), но кличку принял. Цезарь так Цезарь. У других офицеров клички и прозвища случались много хуже и оскорбительней. Солдаты ведь народ на язык острый. Например, одного замполита роты, тучного и неповоротливого капитана, нарекли Тортиллой.