– Я потратил чертовски много времени, пока тебя отыскал.

– Там есть каменная ограда, она должна остаться по левую руку. Я и сам часто здесь плутаю. – Стенли был удивлен звуком собственного голоса, похожим на сухой хруст; целыми днями он ни с кем не разговаривал, хотя иногда напевал.

– Скажи, ты псих или прикидываешься?

– Я могу побриться, если мне нужно в город.

– Я не только про бороду, хотя, да будет тебе известно, она у тебя совсем оранжевая.

– Знаю. У меня здесь есть зеркало.

– Мои мальчики спрашивают: где дядя Стен?

– Пусть приходят. Если захотят, могут остаться на ночь. Но только одни, без друзей. Много народу у меня не поместится.

– Что это, по-твоему, за вольное житье?

Стенли задумался; казалось, Бернард придавал большое значение его ответу.

– Вольное житье?

– А ты знаешь, что говорят в городе?

– Обо мне?

– Говорят, что ты стал отшельником.

Стенли ощутил прилив странной радости, прохладное прикосновение утреннего света. Его невнятному существованию были приписаны определенность и достоинство. Он стал отшельником. Один брат был подрядчиком, другой учил детей, третий жил в Калифорнии, а вот он – отшельник. Куда лучше, чем иметь аттестат; но разве он достоин?… Стенли осторожно ответил:

– Мне как-то и в голову не приходило.

Теперь, казалось, и Бернард пришел в приятное расположение духа. Он передвинул ноги и будто нашел наконец достаточно надежные пазы для их непомерной черной тяжести.

– А все-таки, о чем же ты думал? Может, к этому как-нибудь причастны Лоретта, Лайнбах, кто-то еще?

Стенли вспомнил эти имена. Лайнбах был старшим смотрителем, а Лоретта – одинокая женщина, жившая в трейлере. Лайнбах был сухопар и суетлив, со вдавленными висками и яркой сеткой прожилок на носу. Он никогда не разлучался с женой, обитавшей в каждой складке его неизменно чистой и безупречно отутюженной серой рабочей рубашки, и демонстрировал столь рьяную заботу о четырех больших школьных котлах, что казалось, будто их жар поддерживает и его температуру тела.