-- Где ж ты все ходишь, сатана? -- прошептала женщина, часто и угнетенно дыша. -- Ведь я помираю одна, хоть бы ты помнил обо мне...

-- Да ну, вот еще что такое, так ты вот и померла в одночасье: век терпела, а тут враз жить не можешь, как раз когда надо! -- говорил Семен Иринархович. -- На дворе теперь тихо, война на немцев ушла: чего тебе нужно-то, дыши теперь и подымайся, тебя забота и хозяйство ждет...

Старуха помолчала, потом она попросила мужа:

-- Приподыми меня!.. Ловчей бери-то, аль уж от жены отвык!.. Погляди в печь, в самую топку-то, -- там чугун с теплыми щами был... Дай-ка я сама встану, неудельный ты мужик!.. Кои сутки неевши живем, -- нам хлебать пора и командира заодно горячим покормим, отощал небось человек, все бои да бои идут, когда ему кушать!..

Старик живо повеселел, что старуха его опять не умерла и выздоровела. Видно, он любил свою жену, или то было чувство еще более надежное и верное, чем любовь: тот тихий покой своего сердца вблизи другого сердца, коих соединяет уже не страсть, не тоскливое увлечение, но общая жизненная участь, и, покорные ей, они смирились и прильнули друг к другу неразлучно навек.

-- Вот оно так-то поумней будет! -- бодро бормотал старик. -- Вставай, вставай, Аграфена Максимовна, теперь время военное -- теперь и старуха солдат...

-- Да будет тебе, брехун... Вон командир молчит, а ты все языком толчешь. Какой я солдат! Кто солдат-то кормить и обшивать будет, коли все солдатами станут, старая твоя голова, ты подумай!.. - Старик был доволен и не обижался.

-- Груша, а Груша! -- сказал он с мольбой. -- А как бы нам куренка хоть на угольях как-нибудь поскорее испечь, ведь у нас нынче не простые гости...

Старуха оправила на себе одежду, потом начала чесать деревянным гребнем свои густые еще волосы.