Михаил, сочувственно подмигнув отцу, тоже удалится или уткнется в книжку, и только один Ленька, лобастенький, с темными, как вишенки, глазами, разбежится и прямо на руки. Этот нюхать не станет, чем от тебя пахнет - "Красной Москвой" или "Особой московской", - ему ты сам нужен, какой есть. И за то ему - гостинец будет!..

Спохватившись, не обронил ли, Тимофей Васильевич сунул руку в карман, вытащил квадратную, обернутую целлофаном коробку, полюбовался: "Бон-бон", вон как славно называется, по-русски вроде - динь-бом получается. Ему, Леньке!..

Чуть припадая на правую ногу, Тимофей Васильевич выбрался из толчеи, привычно оглядел пиджак и брюки:

не перемазался ли где? То же самое домашнее начальство напоминает: "На стройке хоть нагишом ходи, а с работы, по городу, чтобы человек как человек". Сама аккуратистка и его исподволь приучила - этого у нее не отымешь... Все будто в порядке, шнурок вон только развязался, беда с этими шелковыми шнурками, намертво вроде затянешь, нет - опять, как змейки, расползлись.

Поставив ногу на бетонную основу изгороди, Тимофей Васильевич завязал шнурок, мельком взглянул сквозь железные прутья. Там, в глубине железнодорожного парка, на подсвеченной преждевременными огнями танцплощадке шаркала молодежь. Машинально прислушавшись, Тимофей Васильевич выпрямился, и тотчас что-то толкнуло его в грудь, приподняло от земли; страшась этой странной, несущей куда-то легкости, он ухватился за железные прутья, стиснув от сладкой боли зубы и ловя спокойный меланхолический голос динамика:

В этом зале пустом

Мы танцуем вдвоем,

Так скажите хоть слово...

- Как во сне, - сказала ему тогда Аня; словно проверяя, не снится ли ей в самом деле все это, она крепко зажмурилась, чуть откинув назад золотистую голову, и, когда тут же подняла ресницы, серые глаза ее снова смотрели изумленно, благодарно и доверчиво, - Все не верю никак.

- И я не верю, - засмеялся Тимофей, бережно и сильно кружа ее под музыку, и тоже удивленно мотнул чубом. - Я еще больше не верю!