- Жаль, што поп-то Мирон уехал, - жалел Арефа, присаживаясь на скамеечку у ворот подворья перевести дух. - Довез бы он нас по пути.

- И пешком дойдем, батя, только бы из города поскорее вырваться, говорила Охоня, занятая одною мыслью. - То-то мамушка обрадуется...

В подворье сейчас никого не было, кроме старца Спиридона, проживавшего здесь на покое, да нескольких амбарных мужиков из своей монастырской вотчины. Арефу встретили, как выходца с того света, а дряхлый Спиридон даже прослезился.

- Мертв был, а теперь ожил, - шептал старик и качал своею седою головой, когда Охоня рассказывала ему, как все случилось. - На счастливого все, Охоня. Вот поп-то Мирон обрадуется, когда увидит Арефу... Малое дело не дождался он: повременить бы всего два дни. Ну, да тридцать верст* до монастыря - не дальняя дорога. В двои сутки обернетесь домой.

______________

* В старину версты считались в тысячу сажен. (Прим. Д.Н.Мамина-Сибиряка.)

Первым делом, конечно, была истоплена монастырская баня, - Арефа едва дождался этого счастья. Узникам всего тяжелее доставалось именно это лишение. Изъеденные кандалами ноги ему перевязала Охоня, - она умела ходить за больными, чему научилась у матери. В пограничных деревнях, на которые делались постоянные нападения со стороны степи, женщины умели унимать кровь, делать перевязки и вообще "отхаживать сколотых".

- Зело оскорбел во узилище, доченька, - жаловался Арефа. - Сидел на гноище, как Иов многострадальный...

Забравшись в бане на полок, Арефа блаженствовал часа два, пока монастырские мужики нещадно парили его свежими вениками. Несколько раз он выскакивал на двор, обливался студеною колодезною водой и опять лез в баню, пока не ослабел до того, что его принесли в жилую избу на подряснике. Арефа несколько времени ничего не понимал и даже не сознавал, где он и что с ним делается, а только тяжело дышал, как загнанная лошадь. Охоня опять растирала ему руки и ноги каким-то составом и несколько раз принималась плакать.