- Што воротился-то спозаранку? - встретила она мужа.

- Так, - коротко ответил воевода. - Не твоего бабьего ума дело.

Воевода выпил чарку любимого травника от сорока немощей, который ему присылали из монастыря, потом спросил домашнего меду, - ничто не помогало. Проклятый дьячок не выходил из головы, хоть ты что делай. Уж не напустил ли он на него какой-нибудь порчи, а то и прямо сглазил?.. Долго ли до греха? Вечером воеводе совсем стало невтерпеж, и он отправил за дьячком своих приставов.

"А девка гладкая, - думал воевода и отплевывался от нечестивой мысли, заползавшей в старую голову. - Как ее звать-то? А ловко она солдат орясиной шарашила... Одним словом, удалая девка".

В ожидании дьячка воевода сильно волновался и несколько раз подходил к слюдяному окну, чтобы посмотреть на площадь, не ведут ли пристава волхита. Когда он увидел приближающуюся процессию, то волнение достигло высшей степени. Арефа, войдя в воеводские покои, повалился воеводе прямо в ноги.

- Ну, вот что, несообразный человек, - заговорил воевода, - выпустить я тебя выпустил, а отвечать-то игумену кто будет?

- Безвинно я томился в узилище, Полуехт Степаныч, - взмолился Арефа, стоя на коленях. - Крестьяне бунтовали и хотели игумна убить, а я не причинен... Служил я в своей слободе у попа Мирона и больше ничего не знаю. Весь тут, Полуехт Степаныч, дома нисколько не осталось.

- Хорошо, хорошо... Там после увидим, а что ты теперь-то думаешь делать?

- А в Служнюю слободу домой проберусь. Моя дьячиха, слышь, без утыху ревет.

- Ах, глупая голова!.. Ну, придешь ты к себе в слободу, а игумен опять тебя закует в железо и привезет ко мне... Это как?.. Тогда уже пеняй на себя, а во второй раз я не буду тебя выпускать... Дьячиха-то твоя тогда не так заревет.

- Смилуйся, Полуехт Степаныч, житья мне не стало от игумна... Безвинно он лютует.