— Господин барон! — Плаука ходит королем и толкает в бок Вилциня. — Крой, чего спишь!

— Господин барон! — передразнивает Лапа. — Как бы все не попрятались под стол, если бы увидели сейчас господина барона. А языком молоть горазды…

— Старший батрак! — кричит Плаука и ходит валетом.

Лапа не слушает его. Он снова ходит крупными шагами по комнате.

— И к чему только эта игра… Просиживаем ночи напролет, не спим… утром встаем невыспавшиеся, с тяжелой головой. Приказчик ругается… Злость, досада… Неприятности.

— Тять, пить… — хнычет дочка Вилциня.

— Проклятая жизнь… Бьешься как рыба об лед, ничего не помогает… — продолжает Лапа. — Словно мальчишки в сугробе: возятся, дерутся — и все на том же месте…

— Верно… — вставляет какой-то старик и вздыхает.

Но, найдя сочувствие и одобрение, Лапа мало-помалу опять превращается в бывшего старшего батрака имения Апари. Он бросает свои недоконченные рассуждения и напускает на себя прежнюю самоуверенность.

— Вот так вы и живете, не соображая для чего… Безо всякого понятия… Настоящие скоты!

Но на этот раз батраки задеты за живое.

— Ну, ну! — восклицает несколько сердитых голосов. — Ты тут не дури… Как бы еще не попало…

— Замолчи!.. Видали, каков — ругать других!.. Иди играть… Садись!

Лапа садится с видом человека, сделавшего в присутствии людей что-то нехорошее, и теперь ему стыдно за себя, за свой поступок, стыдно и повиниться. Опустив голову, упрямо закусив губу, он рассматривает свои карты.

— Тять, хлеба… — плачет дочка Вилциня.

Возле конюшни кучер чистит лошадей. Он невольно вслушивается в доносящийся сюда гомон и сердито морщит лоб. Он и сам бы не прочь побыть с игроками, но ему некогда. Приказано запрягать, придется везти господина барона в Палейское именье. Он тихо ругается про себя, но делать нечего — у кучера кучерская доля. Лоснящиеся, раскормленные вороные нетерпеливо топчутся, бьют копытами, так что кучер время от времени прибегает к помощи кнута с кожаной плетеной рукояткой.