— Лежишь вот так ночью на нарах, а мысли идут, идут… И не знаешь, что с ними делать. — Пыёлдин подкатил глаза к потолку и на некоторое время замер в позе униженной и печальной.

— Насколько мне известно, мысли у тебя могут быть только об одном, — усмехнулся Суковатый и весело подмигнул конвоиру, который доставил Пыёлдина из камеры.

— Думаете, о бабах? — Пыёлдин расчетливо опередил начальника и сразу сбил того с подозрения о побеге. — Ошибаетесь, гражданин начальник. Очень крепко ошибаетесь.

— Неужели?

— Какие бабы, — вздохнул Пыёлдин.

— О чем же твои мысли?

— О пользе дела.

— Надо же, — крутнул головой Суковатый. — Где же, в какой области человеческой деятельности ты решил принести пользу?

— В воспитательной области.

— Так, — крякнул Суковатый. — Продолжай.

— В тюремной, — добавил Пыёлдин.

— Одобряю. Говори.

— Предложение мое заключается в том, чтобы исключить самую малую возможность побега заключенных, подследственных, подозреваемых… И прочих, которых вы призваны охранять по долгу службы.

Пыёлдин произнес все это с такой скорбью в голосе, посмотрел на Суковатого так честно и проникновенно, что тот устыдился дурных мыслей об этом несчастном человеке.

— Ты считаешь, что охранные меры недостаточны?

— Видите ли, гражданин начальник… Охранные меры, это как деньги — их никогда не может быть слишком много. Они никогда не могут быть излишними. Если есть возможность повысить, укрепить, предусмотреть, значит, надо повысить, укрепить и предусмотреть.

Суковатый опустил голову, поправил телефон на столе, сдвинул в сторону календарь. Взгляд его был озадаченным и смущенным.

— Не понимаю я тебя, Пыёлдин, — сказал он. — Не понимаю. Всю жизнь ты бегал, как поганый заяц…

— Когда-то надо и остановиться. — Пыёлдин потупил глаза.

— Так… Это мне нравится. Наконец-то ты решил взяться за ум… Я уж, честно говоря, и не надеялся. Приветствую. Одобряю. Что предлагаешь?