— Я же это… Старый по этому делу… Монтажником не один год оттрубил. — Пыёлдин кивнул в сторону окна.

— Да? — удивился Суковатый. — Что-то я в твоей папке об этом не читал.

— А что там напишут, — горько произнес Пыёлдин. — Украл, обманул, сбежал… Хорошее разве увидят, разве отметят? Наоборот… Если и есть что-то в человеке достойное, обязательно вычеркнут.

— Ладно тебе жаловаться! Кому-кому, но уж тебе-то грех…

— Я не жалуюсь… Живу и живу, — смиренно произнес Пыёлдин и отвернулся с безнадежностью во взоре.

— Отведи его, — сказал Суковатый конвоиру.

— Хоть дело предложил? — осмелился спросить Пыёлдин, уже переступив порог.

— Разберемся, — сухо ответил начальник тюрьмы.

— Как скажете. — И Пыёлдин вышел, осторожно притворив за собой дверь.

Но увидел в последний момент, увидел все-таки — задумался Суковатый. Еще дверь была приоткрыта, а он уж к окну потянулся. «Значит, будет прикидывать, глядишь, позвонит кому-нибудь, узнает, кто работы ведет», — удовлетворенно подумал Пыёлдин. Знал он, что начальник самолюбив и тщеславен. Если уж подвернется ему возможность заслужить похвалу от руководства — в кровь расшибется, а такого шанса не упустит.

Прошла неделя, вторая. Пыёлдин заскучал, решив, что затея с серебристой вышкой сорвалась. Монтажники уходили все дальше, они уже миновали окраины города, а начальник тюрьмы ничего не предпринимал, и, хотя беседы Пыёлдина с вертолетчиком продолжались, дело не двигалось.

И вдруг…

Возвращаясь однажды от следователя, который допрашивал его чуть ли не через день, все пытаясь вызнать какие-либо подробности давнего его заблуждения, Пыёлдин увидел, как во двор тюрьмы медленно въезжает тягач, а на прицепе… Да! Сверкает-искрится мачта для высоковольтных линий электропередачи.