Тузик взвизгнул, бросил утенка и, виновато махая хвостом, стоял в недоумении.

– Ты что, с ума сошел! – спросил Сучков, подбегая, но, встретившись со мной взглядом, вдруг угрюмо потупился и сказал огорченно: – Что ж, бить – так уж бей меня… В чем же собака виновата?

Гнев, охвативший меня, словно водой смыло. Я растерянно молчал.

Сучков поднял утенка и пошел к оморочке.

Весь обратный путь мы ехали молча, стараясь не глядеть друг на друга. И только одну фразу задумчиво произнес Сучков, впрочем, более обращаясь к самому себе:

– Не заметишь, как и озвереешь…

Передо мной в оморочке валялись задавленные утята; я перевел взгляд с утят на Сучкова и произнес:

– Что у волка в зубах, то Егорий дал… Что же плакаться?

С минуту он сумрачно смотрел на меня исподлобья:

– Со стороны всегда виднее. А ты пробовал в моей шкуре пожить?

Я промолчал.

У кривуна, недалеко от избы Сучкова, я попросил высадить меня.

– Куда же ты? А ночевать? – спросил он.

– Я у лесника… Обещал ему еще утром, – соврал я и вылез из оморочки.

– Уток-то возьми! Твоя половина, – крикнул он мне вдогонку.

– Не надо, – ответил я, не оглядываясь, и пошел прочь от Сучкова.

1954