— У меня лапы мохнатой нет, мне отступать некуда! Приказали: «Лети!» — и лечу. А эти крысы забегали!

— Правильно рассуждаешь, — рассеянно отозвался Калмыков, думая о крохотных загадочных существах, зачехленных в хрупкие вороненые оболочки. — Нам-то зачем убегать! Не за этим в разведку шли!

— У меня геморрой. Иной раз так обострится, сесть не могу! А тут на броню скачи, марш-бросок беги, окоп долби! Хоть бы раз в медсанбат обратился!

— Это здесь у тебя геморрой обостряется. А там все пройдет. Там климат другой, высотные отметки другие. Вернешься домой, начнешь проверяться — ба! Да где же ты, миленький? Нету! Рассосался!

Калмыков не любил Беляева. Видел, что тот боится, хочет увильнуть от задания. Быть может, уже заготовил рапорт. Ротный был ленив, нерадив. В батальоне ходили слухи, что Беляев нечист на руку, вместе с прапорщиком торгует на стороне ротным продовольствием и горючим.

— Я думаю, если за границу уходим, значит, зарплата в валюте? Или чеки, как в Йемене или Анголе? Там ведь не учения — война! Могли бы и чеки платить!

— Зачем тебе чеки, Беляев! Боевой орден получишь. Просверлишь в кителе дырочку.

— Или дырку во лбу!

Калмыков смотрел на бегущих муравьев, словно их создавали на невидимом конвейере, и они, одинаковые, неслись в одну сторону по незримой линии… Калмыков вместе с пушками, «бэтээрами», множеством яростных сильных людей был нацелен к другой невидимой цели. Их движения и пересекались в туркестанских предгорьях, были внесены в загадочный, недоступный пониманию чертеж.

— Меня в батальон зачисляли, спрашивали: «Будешь служить?» Я сказал — буду! И теперь говорю: «Служить буду!» Пусть другие бегут, как крысы. А мы послужим.