Из всех животных тропиков ни одно не заинтересовало меня так, как эта своеобразная ящерица. Во время вылазок в удаленные от побережья места я несколько раз видел игуан; они лежали, вытянувшись, на земле или медленно ползли по горизонтальным ветвям деревьев; и однажды – со стыдом признаюсь, что совершенно беспричинно, – я выхватил саблю и разрубил игуану надвое вместе с веткой, на которой она лежала. Однако я пошел дальше и использовал жертву, приготовив из нее блюдо. Я много слышал о том, какое вкусное мясо у этого животного, и решил попробовать; так я и поступил – зажарил игуану на лесном костре; в результате мы с товарищем, разделившим со мной еду, пришли к заключению, что все, что говорили об игуане, правда. Вкус ее мяса, насколько я могу его описать, представляет собой нечто среднее между молочным поросенком и каплуном, с привкусом дичи. Лучшая часть – вырезка из туловища вблизи хвоста; если ее правильно приготовить, она удовлетворила бы и Лукулла, если бы римлянин еще пребывал в мире живых.

После этого обеда в лесу я, прогуливаясь по рынку Вера Крус, никогда не упускал случая взглянуть на игуан. Этот деликатес можно было приобрести не всегда, обычно раз в неделю, потому что регулярно продавал игуан только один человек и появлялся он в городе еженедельно.

При встречах с этим человеком я заинтересовался им почти так же, как его ящерицами. Это был рослый мускулистый мужчина средних лет; в его угольно-черных волосах и бороде не заметно было ни сединки. Волосы чуть кудрявились, и это вместе с очень смуглой кожей как будто говорило об африканском происхождении; впрочем в чертах его лица не было ничего негритянского. Напротив, лицо у него было вытянутое и худое, а большой орлиный нос придавал ему сходство с цыганом. Он был хароко, так называют крестьян с побережья Вера Крус.