— В чем дело, Сысоев?

— Дело в капризе взрывной волны. Спи.

Дверь захлопнулась. К разбитому окну Сысоев и автоматчик привалили снаружи кусок дощатой стены от разваленного сарайчика.

— А тебя, Мацепура, не задело? — спросил Сысоев.

— Шостый раз чертов фашист кидает бомбу прямо в мене — и все мимо. Судьба! Фахт.

— Я было поверил, что Мацепура не боится ни огня, ни воды, ни черного болота, а ты, оказывается, каждую авиабомбу своей считаешь. К разбитому окну никого не подпускай.

Сысоев вошел в коридор.

— Один момент, товарищ майор.

Сысоев по голосу понял, что автоматчик хочет сказать что-то важное, остановился.

— Как Бекетов вернется, мы ваше окно организуем. Вы извините, только я вам хотел про себя такое сказать: я не новобранец, чтобы пугаться. За германскую войну имею два георгиевских креста и за эту — два ордена Славы, и сюда из госпиталя меня направили только потому, что я уже немолодой. Внуков имею, а на войну пошел добровольцем. Фахт!

Все?

— Нет, не все. Обратите внимание: почему фриц бросает бомбы только на то село, где мы расквартировываемся?

— Ну, это тебе так кажется.

— Никак нет! Вчора и позавчера, — перешел Мацепура на украинский, — колы мы розквартирувалысь в Но-виньках, бомбы тильке-тильке в нас не попалы — фахт!

— А ведь верно, упали метрах в шестидесяти — ста, — согласился Сысоев.

— А я шо кажу? А поза-позавчора? Итак усю нэдилю… Нам, наружным часовым, усе выдать. И нема того, шоб целить у столовку Военторга, к примеру, а усе норовыть попасты або в нашу хату, дэ оперативный дежурный и секретна часть, або в хаты, дэ расквартирован командующий, члены военного совета, начштаба, — фахт!

— Доложи коменданту и сам следи внимательно, может, и выследишь, кто наводит.

— Золоты слова, товарищ майор. Я и кажу, что нэ може бомбардировщик тэмной ночью, без ориентира, прилететь точно до цели.