– Господи, это ты, что ли, Бобкин? – спросила Констанс, повернувшись к нему из кресла.

– О господи! – сказал Робертсон, вздрогнув. – Констанс? Ну разве так можно?

– Я уснула.

– У тебя нет шиллинга?

– Был, да потратила. Бетти дала мне свой ключ, она ушла с Дианой. А я жду здесь, хочу занять на автобус.

– Хороша, нечего сказать! – ответил Робертсон и, разглядев в темноте поднятое к нему лицо, поцеловал Констанс – такое у них было обыкновение.

– Спокойно! – Констанс поправила на лбу локон. Ей было лет семнадцать.

– Все еще не нашла места?

– А ты как полагаешь? – спросила она язвительно.

– Лучше выходи замуж.

– Это верно, – согласилась Констанс. – Хотя, с другой стороны, как я всегда говорю…

Что именно, осталось, однако, несказанным. Робертсон опустился в другое кресло, вытянул ноги и вздохнул.

– Знаешь, – сообщил он доверительно, – а я сегодня не очень-то спешил домой. Смешно, правда?

Констанс понимала его отлично. Скрестив ноги, она беззаботно болтала ступней перед самым огнем.

– Все вы, мужчины, одинаковы, просто-напросто мальчишки. Сами не знаете, что вам нужно, пока не взбредет в голову, что этого-то у вас нет.

– Мы с Бетти поцапались. – (Она слушала спокойно, рассеянно)… – Знаешь, Констанс, может, я потом больше этого не скажу, но она просто невыносима. Честное слово, иногда бывает просто невмоготу. Я понимаю, конечно, ей приходится нелегко. Но она такая беспомощная…

И это была чистая правда: целыми днями Бетти бродила по квартире, щелкая каблуками изношенных шелковых туфель с болтающимися ремешками. А то, скорчившись у каминной решетки, стенала над серыми кучками золы: какая грязь! Он-то знал, в чем тут дело: Бетти требовался газовый камин. С утра до вечера она жаловалась, что у нее уже нет никаких сил.

– Погляди-ка на мои пальцы, – вдруг сказала Констанс. – Я только что сделала маникюр.