Вот и весь почти рассказ. Ферфью все организовал – не рассказывайте мне, что южане не умеют действовать живо, когда хотят, – и пришли упаковщики, и четырьмя днями позже они все отправились к себе в Чантри на автомобиле. Ферфью, видимо, не хотел искушать судьбу, но он напрасно беспокоился. Я-то знал, что все кончено. И не взволновался даже тогда, когда услышал, что кузина Белла «образумилась». Меня это уже не касалось.

На прощание Ева меня поцеловала – поцеловали все, если на то пошло, – и мать и три сестры. Перед путешествием на автомобиле и возвращением домой они были веселы и возбуждены. Поглядеть на них – не поверишь, что они когда-нибудь видели кредитора. Но такие уж они были люди.

– Не пиши, – сказал я Еве. – Не пиши мне, мадам Лохинвар.

Она нахмурила брови, что означало недоумение.

– Как это, милый, конечно, я буду писать, – сказала она. – Почему же не писать, милый?

Не сомневаюсь, что она и впрямь писала. И даже вижу ее буквы. Но писем я не получал, потому что адреса при переезде не оставил.

А вот кто был в самом деле ошарашен – это мистер Бадд. Мы обретались в доме еще неделю, сами добывали еду, спали под пальто – срок найма истекал только первого, и Ферфью договорился с хозяином. А мистер Бадд никак не мог опомниться.

– Я всегда знал, что они ненормальные, – говорил он. – Но такой кухни мне больше не видать. – Ясно было, что он озирает перспективу меблированных комнат. – Вы молоды, – говорил он. – Вы можете съесть что угодно. Но когда доживешь до моего возраста…

Он, однако, ошибался. Я не был молодым. Если был бы, то не потратил эту неделю на изобретение трех новых игрушек. Две оказались ерундой, зато третья была Плясунья Соня. Вы ее видели – эта пляшущая куколка заполонила всю страну, когда увлекались чарльстоном. Сперва я сделал ей лицо Сирины, но оно было чересчур натуральным, и мы его изменили. Большая часть выручки досталась другим людям, но мне было все равно. Да и не любил я чертову куклу. Зато она позволила мне открыть собственное дело.