Была середина апреля; тень от деревьев — еще вчера прозрачная, сквозная — сегодня ложилась на дорогу густо и слитно: так щедро весна одевала деревья молодой листвой. Многомилостивая, она не делала различий между благородным миндалем и убогим степным саксаулом, между двуногими и четвероногими, крылатыми и ползающими, — на всех равно изливала она свою благодать, признавая всех равно достойными жизни и счастья. Навстречу ей дружным ликующим хором свистели и щебетали птицы, квакали лягушки, звенели ящерицы, а муравьи, козявки, букашки и прочая земная мелочь, от природы лишенная голоса, выражала свой восторг суетливым ползанием и беготней.

Мог ли Ходжа Насреддин молчать среди такого радостного торжества? Опьяненный весенним простором, солнцем, свободой, он присоединил свой голос к общему ликующему хору.

Вот его песня:

Арык бежит — для меня,

Пчела гудит — для меня,

Цветут сады — для меня,

Потому что я — человек!

Певцы поют — для меня,

И в бубны бьют — для меня,

Горит душа у меня,

Потому что я — человек!

Поля вокруг — для меня,

Ишак мои — друг для меня,

Зовет дорога меня,

Потому что я — человек!

Увидев стадо, идущее на водопой, он спел:

Блестит вода — для меня,

Идут стада — для меня,

Года не старят меня,

Потому что я — человек!