и т. д., накопившееся раздражение, неуважение друг к другу - не могли долго сдерживать потребности выйти на свежий воздух и вывести ближнего на свежую воду. "Что я за дурак, что стою за него, - невольно думал всякий, приставший к той или другой партии, - что я вру? Разве я не знаю, кто они..." И партия раскалывалась пополам, и в каждом уголке ее кто-то хотел вывести другого на свежую воду, кто-то доказывал другому, что он врет, что он вот что такое, а вовсе не то, что представляет... От ребра, как от центра, рассыпалось по окраинам мировых судов, съездов, апелляций много дел об оскорблениях, о пощечинах в публичном месте, об угрозе застрелить из револьвера, "о сдернутии меня с кресла за ногу в бенефисе госпожи Ленской, в оперетте "Прекрасная Елена"...", "о зашвырнутии моей калоши из швейцарской благородного собрания в дегтярный клуб дворянином Еруслановым, съевшим три прокламации" и т. д., без конца. Редкий из обывателей не платил адвокату и не имел где-нибудь дела, которое по своей нелепости, отдельно взятое, не значило ровно ничего, но объясненное помощию вдруг возникшей в обществе потребности вырваться из болотной тины на чистый воздух - значит очень много. Общая зараза злости охватила и меня. Наглядевшись и насмотревшись на действительность, взбесился и я - и попал в свалку.

Одна только солдатская девица Перушкина и осталась в барышах от всей этой передряги. Так как корень процесса составляло все-таки ребро, с которым неразрывно был связан карман Куприянова, в свою очередь связывавший с своим и множество других карманов, то показания девицы относительно того, переломлено ли ее ребро или нет, очень много значили для разных партий. Партии эти ей платили, и девица Перушкина, получая деньги, старалась услужить каждой из них, и ребро поэтому оказывалось то переломленным, то нет. "Так переломил он его мне, что даже я решилась всякого аппетиту!" "Что вы, помилуйте, - кабы переломил он мне, нешто бы я не сказала, а то нет, ни-ни...