Через четверть часа г. N сидит с барышней в саду.

— Скучаете? — спрашивает он.

— Да.

Г. N не находит, что сказать, и, чтобы протянуть время, усиленно трет ладони. Барышня вдруг вспоминает, что она, бог знает зачем, нарядилась в платье с открытыми плечами. Ее снова бросает в пот, потому что она не уверена в чистоте своих плеч и обнаженных выше локтя рук; почем знать, что у ней не прилипла где-нибудь ягодка малины, земляники и т. п. Положение ее делается почти нестерпимым, она начинает понимать, почему дьяконская дочка все смотрела в землю и молчала.

— А у нас недавно староста церковный умер, — произносит она, совершенно как дьяконская дочка.

— Что же такое? отчего?

— У него было что-то здесь.

Барышня при этом обвела рукой большое пространство на левом боку.

— Сердце болело?

— Нет… дальше… еще за сердцем.

— Где же это? Легкие, печень?

— Нет-с, еще гораздо дальше… за легкими…

Барышня останавливается, вся пораженная потом, а г. N догадывается со слов ее, что эта болезнь была где-то: "пройдя легкие, налево или направо, за угол" — что-то в этом роде.

На дорожке показывается мать, хлопотавшая о разных закусках и теперь считающая обязанностию занять гостя… Она тяжело опускается на лавку и после некоторого молчания говорит:

— Скажите вы мне, что же теперь за Петербургом?

— А там уж море идет.

— Море? А как же это тут вот рассказывал кто-то, что за Петербургом война начинается.

Г. N очевидно понимает, что барыня что-то запорола, но отчего же ему не сказать, что это так, тем более, что голова у него не отвалится.

— Может быть-с! может быть. Бог ее знает.

— Кажется! — победным тоном говорит барыня. — Война!..

— Может быть-с. Да оно так и выходит: место глухое.

— Сырость.

— Вот и это-с!.. Сырость, глушь… вот им и хорошо для драки-то?