— Все гордость!

— Она! Она!

— Как увели-то?

— Да как уводят? Напали середь чистого поля: "вылезай-ка, друг любезный!" Отобрали рукавицы, кнут, все дочиста. Шапку было тоже норовили, да спасибо один заступился. "Нет, говорит товарищу, шапку ему отдай: вишь вьюга (перед масленой дело-то было). Отдай, говорит, а то чего доброго простудится, умрет: богу за душу ответишь".

— Вона как!

Некоторое молчание.

— Шкальчик! — произносит солдат, выкладывая на стойку пятачок.

— Сию минуту-с.

— Да в белой посуде чтоб.

— Нет-с, это не можем.

— Да что ты? Ай нам впервой? Мы, слава богу, учены!

— Что же-с, кавалер, нам тоже надыть себе преферанс оказывать. Копеечку набавьте — так; ноне не бог весть какие доходы-те: когда-когда ведро в сутки сбудешь.

— Так что ж нам трынка-то важность, что ли? — вломился вдруг в амбицию солдат.

— Кто говорит!

— Иван Егорыч, оставь! — пищит солдату какой-то люстриновый капот. — Господь с ним.

— Постой! Что ты мне: "господь с ним"? Этак "господь с ним" с одним да с другим, так тебе в день шею свернут!

— Сделай милость, оставь!

— Кавалер, не горячитесь.

— Нет, я те во чем угощу!

— Ну, это еще надвое!..

Кое-как солдат с бранью удаляется от стойки.

— Так это-то ты ромом называешь? — орет опять дачник.

— Так точно.

— Так ты мерзавец, повторяю я.

— Напрасно, вашескородие.

— Пятую рюмку пью: вода водой. Дай штоф очищенной.

Скоро дачник затихает.

За парусинной стеной слышится бубен и шарманка. Какие-то бабы затягивают:

Едет милый с по-о-о-оля…

Черкескай убор…

На нем шапка в три-ии-и-ста…

А шинель в пятьсот…

В сторонке русый мужичонка в ваточном жилете строчит чуть слышно на балалайке и притопывает пяткой, загнав ногу далеко под стул. Товарищ, значительно подгулявший, подтягивает: