Эта мысль озарила все его тосковавшее существо…

— Завтра же, завтра же! — толковал он с восторгом и ерошил свои волосы…

Но завтра он этого не сделал.

"Как только получу жалованье, — думал он "завтра", — тотчас же…"

Жалованье он получал, клал в карман — и думал: "Завтра непременно!"

Но завтра он этого не делал — деньги нужны были самому, "а вот в следующий месяц!"

II

Прошло два года. Певцов никуда не уехал. Мысли об отъезде и о раздаче собственного имущества он считал окончательно решенными; он был уверен, что сделает все это непременно, и не считал нужным размышлять об этом каждую минуту. Дело решенное. К концу второго года он сделался как-то спокойнее. Учителя его уже не дичились, и он тоже спокойно презирал их. "Что же требовать от них!" — думал он. Отношения к ученикам уже не были загадкою, во-первых, потому, что "завтра непременно…", а во-вторых — "нужно же хоть для виду; приезжают ревизоры… охота выслушивать неприятности от кого-нибудь"…

— Вы, пожалуйста, сбрейте бороду, — сказал ему смотритель…

— Я думаю, борода моя не повредит?..

— Так, но что вам за охота из-за какой-нибудь бороды выслушивать замечания? Согласитесь.

— Так, так, действительно, — отвечал Певцов и сбрил бороду.

Сидя в классе, он видел те же полушубки и голые ноги, но для того, чтобы "не нажить неприятностей", трактовал о подлежащих, сказуемых, выслушивал басню "Осел и соловей", "Проказница-мартышка".

Неужели он забыл, что выучить эту басню, не понимаемую почти наполовину, стоило и времени, нужного на домашнюю помощь, и сального огарка, стоившего проклятий? Нет, он знал это, но "что за охота выслушивать…" и т. д. Кругом его за стенами в соседних классах раздавались возгласы его товарищей, заматоревших в процессе преподавания, основанном на том, чтоб "не нажить неприятностей". Певцов слушал это преподавание и был равнодушен к нему: он ведет свои дела и не имеет надобности до своих товарищей.