— Это, видно, брат, не по-нашему! — твердила полоненная челядь, запыхавшись в хлопотах.
— По-благородному!.. Они вон как: "ангел, говорит, плачет!" Дураки мы!
— Именно так… Пойдем по миру!..
— Верно, брат, простой человек немного ухватит; хошь, может, он и поумней барина.
Эту последнюю фразу говорил Антон Иванов, который тоже не мог уйти отсюда и занимал скромную должность кучера, собиравшего партнеров для нового барина. Он не мог забыть блистательного изобретения мухи и тосковал о себе теперь не в смысле погибающей души, а в смысле необыкновенного ума, погибающего напрасно, которому не дают ходу.
"Придет мое время!" — думал он, лежа в кухне на печи и выжидая этого времени.
Этого времени все дожидались с нетерпением.
Но не пришло это время, простому человеку не пришлось разжиться здесь…
Незваный гость пировал месяца три и затем внезапно исчез со всей компанией, оставив после себя такое опустошение, какое не могли произвести простонародные обиратели в год и в два. Вслед за ним разбежались и простонародные опустошители, захватив что пришлось; усадьба опустела — и пустота эта стала страшней прежнего во сто раз. Тоска Павла Степаныча достигла высшей степени, и у Антона Иванова, который еще надеялся, мелькнула мысль возобновить выдумки; но каждая минута доказывала ему, что не он один охотник до теплых мест, что время приготовило целые массы народа, шатающегося без дела и привыкшего даром есть хлеб. Вместо крупного опустошителя, пронесшегося над Васильковым ураганом, стали прибывать опустошители второго сорта, что-то отставное, прожженное и нецеремонное. Все это шло на поживу и живилось. Уходили одни, приходили другие…