«Спит?» – подумал он выходя из засады. Приближаясь и приближаясь на цыпочках по траве. Голубые мотыльки, опускающиеся на ромашки. Белая сладкая женщина возвышалась над лютиками. «Господи, да ведь она и в самом деле голая! Спит здесь посреди травы. Только протянуть руку, присесть на корточки и коснуться». Низкие ласточки и стрижи. Жи, жи, жи…

– Коровин, – неожиданно сказала она, открывая глаза. – Вот ты и пришел, Коровин.

– Что?! – переспросил обалдело Андрей Станиславович.

– А разве ваша фамилия не Коровин? – усмехнулась она, лениво приподнимаясь на локте и небрежно срывая травинку, зажимая ее в зубах и не отводя от Андрея Станиславовича своего пристального взгляда.

"Зараза, – с отчаянием подумал он. – До чего же хороша…"

Парле ву Франце? – почему-то захотелось спросить ему. Чувствуя, как это "парле" вырывается уже само, словно она, эта шикарная женщина, делает с ним уже, что захочет, делает с ним…

– Парле…

– Не пудрите мне мозги, Коровин, – сказала вдруг, выплевывая травинку и сводя к переносице тонкие брови. – При чем здесь "парле"? Вы же меня обманули.

– Как обманул?

Из-за угла снова выезжал тягачище и давил, давил гигантскими колесами, шинами рублеными, рифлеными ломал… Лопался Пригов, хрустел. Высокая бесстрастная над ним громоздилась кабина, включались и выключались противотуманные желтые фары, блестела на тротуаре кровь.

– Да, да, Коровин. Вы же его не толкнули.

Она соблазнительно засмеялась, переворачиваясь на спину, сгибая ноги в коленях.

– О, Коровин, если б вы знали, как я обожаю убийц.

"Как я обожаю убийц… – понеслось в его голове. – роскошная… голая… уже с поджатыми ногами… И обожает убийц!"