Сопение, мягкая поступь зверя,                             шерсти щетка по коже моих коленей, Шорох воздушных надкрылий,                             сухие формы в эфире. И корабль, словно на верфи,                             повисший, как бык на железных стропах, Ребра застряли в стапеле,                             гроздья над кофель-планкой,                             раздувшаяся шкура. Жилами пошел неживой воздух,                             кошачья поступь пантеры, Леопарды возле шпигата, нюхающие лозы побеги, Пантера перед прыжком у переднего люка, И темно-синее море вокруг,                             розовато-зеленые тени, И Лиэй: «Отныне, Акет, тебе мои алтари, Не страшась ни рабства,                             не страшась ни кошек лесных, Под защитой моих леопардов,                             лозы плодами рысей питая,                             виноградник взращивай мне на славу». Вот зыби спина распрямилась в оковах руля, Черная морда дельфина,                             где был Ликабант, Чешуя на гребцах вместо кожи.                             И пал я тогда на колени. Что я видел, то видел.                             Лишь мальчика привели, я сразу сказал: «Сдается мне, это бог,                             правда, какой, не знаю». Но они зашвырнули меня в носовые штаги. Что я видел, то видел:                             рыбьей мордой стало лицо Медонта, Руки сморщились плавниками. И ты, Пенфей, Ведь слушал же когда-то                             больше не будет тебе в жизни удачи.