Дрожливый скрип дерев. Два негра с доброю ухмылкой. И полицейский на коне. Поляк волнуется корней английских цокот глинобитный. Что сердце глупое стучит?! Вот, наконец, квартира аспирантская распахнута. Конфедератка на стене. Метанье по квартире. Там на кухне сидит старик пейсатый в лапсердаке и о стол головой стучит.

ПОЦЕЛУИ ПРОШЛОГО

Будет тепло и пасмурно в полдень на пустыре. Вяло облает пес смурной -вот постарел, пострел.

В окнах инфекционного бабы и мужики будут светить циановобелым под музыку.

И санитарка, шаркая, к винному поспешит, и душегрейка жаркая будет ее душить.

И слепота куриная ноздри разгорячит, и обернусь я, ринусь я. Вслед закричат грачи.

Там поцелуи прошлого станут меня домой звать и манить, как пришлого девочкою Москвой.

СТИХИ К ЦИНТИИ

Нам остается только имя:

Чудесный звук, на долгий срок

Осип Мандельштам

К Цинтии писать стихи

теперь невозможно,

слишком стали мы глухи -

лопухи придорожные.

Да и Цинтия уехала в Ньюджерсию

в пригород,

острый запах юности раскаленной жести

променяв на приторный.

Но и не писать о ней

непосильно,

погружаясь в ритм огней

апельсиновых

на хайвэе из Нью Йорка в Филадельфию,

на шоссе из Ленинграда в Финляндию.

Слева море-океан

ворочает дюны,

справа куликует ни о ком

болото лодейное.

Нам остался только звук,

память о звуке

бултыхается, как тюк,

в ржавом кузове

обгоняющего нас

имени:

Цинтия, вернись, весна,

не покинь меня.

ОТ БРУКЛИНСКОГО ПОЭТА УШЛА ЖЕНА

Жена ушла к ростовщику, разлуки пайщику.

Жена ушла к ростовщику, ростовскому риалэстейтщику, проститься бы.

Жена ушла, и серый плащ натягиваю мимо плеч и в лифт бездонный захожу монетку в брючине ужу, вернись, любимая, домой, мне Бруклин кажется тюрьмой, вернись я напишу сонет про то, как валит финский снег, про то, как Ладога легка, про скрип морозного ледка, о, распростертый у виска трилистник губ и языка, вернись, я не могу один, я раб твой, а не господин.