Он версты множил на листе,

И как ни множил, умер он

Всего на тысячной версте.

Второй мне брат был в детстве мил.

Не плачь, сестра! Утешься, мать!

Когда-то я его учил

Из сабли искры высекать...

Он был пастух, он пас коров,

Потом пастуший рог разбил,

Стал юнкером.

Из юнкеров

Я Лермонтова лишь любил.

За Чертороем и Десной

Я трижды падал с крутизны,

Чтоб брат качался под сосной

С лицом старинной желтизны.

Нас годы сделали грубей;

Он захрипел, я сел в седло,

И ожерелье голубей

Над ним в лазури протекло.

17

А третий брат был рыбаком.

Любил он мирные слова,

Но загорелым кулаком

Мог зубы вышибить у льва.

В садах гнездились лишаи,

Деревни гибли от огня,

Не счистив рыбьей чешуи,

Вскочил он ночью на коня,

Вскочил и прыгнул через Дон.

Кто носит шрамы и рубцы,

Того под стаями ворон

Выносят смело жеребцы.

Но под Варшавою, в дыму,

у шашки выгнулись края.

И в ноздри хлынула ему

Дурная, теплая струя.

Домой привез меня баркас,

Гремел пастух в коровий рог.

Четыре брата было нас,

Один вхожу я на порог.

Вхожу в обмотках и в пыли

И мну буденновку в руке,

И загорелые легли

Четыре шрама на щеке.

Взлетают птицы с проводов.

Пять лет не слазил я с седла,

18

А он следил за пылью звезд,

Не сльiшал шторма и волны,

Всю жизнь считая, сколько верст

От Павлограда до луны.

Сквозной дымился небосклон.

Он версты множил на листе,

И как ни множил, умер он

Всего на тысячной версте.

Второй мне брат был в детстве мил.

Не плачь, сестра! Утешься, мать!

Когда-то я его учил

Из сабли искры высекать...

Он был пастух, он пас коров,