Но он толкнул меня и сказал: — С дороги, иначе конец! Не досчитает не только козла к вечеру твой отец. Потом он ударил козла ремешком и стал опускаться в падь. Что делать, когда говорит ружьё, палка должна молчать. Но он не знал, что навстречу ему товарищ идёт с ружьём. «Ну, что ж, — я подумал, — спускайся вниз, а мы наверху подождём.» Пожалуй, он слишком много сказал про стадо и про отца, Но раз он такое всё же сказал, я дело довёл до конца. И вот, когда он спустился вниз (внизу шумела река), Навстречу товарищ спускался с горы, я видел издалека. Я всё, что надо ему прокричал, я был опозорен и зол, И голос мой, скрытый шумом реки, над вором, как ворон прошёл. Короче, когда я спустился вниз, всё было готово там. Стоял он, словно в петле повис, и руки держал по швам. А рядом товарищ сидел с ружьём, в тени постелив башлык. У ног чужой винтовки затвор, как вырванный прочь язык. Я бросил палку, винтовку поднял, на место вложил затвор. — Теперь, — говорю я, — тебе молчать, а мне вести разговор. Я снял ремешок с моего козла и бросил ему: — Держи! И если чёрта скрадёшь в аду, своим ремешком вяжи. Так, значит, съеденный хлеб не клеймо и право за тем, кто сильней? Право твоё за правым плечом, я буду стрелять левей. Ослепнув от страха, попятился он к обрыву за шагом шаг. Туда, где давясь камнями, поток скатывался во мрак. Я мог бы выстрела и не давать, единственного того, Но я перед богом хитрить не хотел, я выстрелом сбросил его. С тех пор немало воды утекло, окрашенной кровью воды, Я знаю меру своей вины и меру своей правоты. В меня стреляли, и я стрелял и знал предательский нож, И смутное время меньшевика, и малярийную дрожь.