Шраму предстояло перелицевать и переписать Вирши набело. Папа поставил задачу осадить здешнее разгулявшееся бычье и вернуть жизнь на понятия. Что его кидают на амбразуру, Сергей догнал легко. Зачем кидают - не понял.

Шрам позволил себе еще минуту соплей. Бессмысленно пораскачивался на хромом стуле, смакуя душевную шкоду. Тяжело вздохнул последний раз и, мысленно шестиэтажно выматерившись, засунул тоску под каблук. Надо было дело делать. И Сергей Шрамов приступил к форменному обыску.

В первом зале в хлипком стенном шкафу Шрам нашел перетянутую резинкой пачку похабных открыток. Во втором - под тахтой - «Огонек» за девяносто первый год и губную помаду; на этажерке оттопыривался засохший в вазе букет роз и корчился выцветший читательский билет в библиотеку им. Маяковского на имя фиг знает какого Сабурова М. Д.

С одной стороны, выводы были утешительны. Эта хибара населялась жильцами от случая к случаю, а большую часть времени пустовала. И вряд ли была на заметке у местных непуганых ментов, поскольку не подходила под понятие «притон» - ни шприцов закатившихся, ни бардака ханыжного. При решении папиной задачи именно такой схорон Шраму - как воздух. Окраина, подступы на мушке, местное бычье сюда вряд ли забредет, гужуется в центрах. С другой стороны, дядька Макар…

Сергей вернулся в первую комнату и надолго прильнул к окну с малиновыми шторами. Могло показаться, что он любуется видами на мирную жизнь. Но в натуре Шрам зарисовывал в. голову местную картинку: наглые кусты сирени, вымершую и похеренную голубятню с амбразурой в форме сердечка, пьяно перекошенный забор и слева - подкрадывающуюся к городку березовую рощу. Рощей Сергей полюбовался подольше, не по делу, а для души. Типа, терапия.