Из сосцов змеиных лютых,

Колыбель мою качали

Скорбь угрюмая и злость.

Сирота унылый, горький!

Мой злодей мне мать родная!

Она жизнь мою хотела

Чуть расцветшую прервать

Я один меж всей природы,

Я во всей вселенной странник

И пустынник между тварей,

Всех родившихся в любви.

Ах, уныло мое сердце,

Не знай лютой сея страсти:

Ей горят сердца преступны,

А ты будь всегда ей враг".

Песнь скончал, поставил гусли; Пригорюнясь, взор ко брегу, Что вдали едва синеет, Обратил и, воздохнувши Тяжело, вещал он тако: "Ты прости, страна родная, Ты прости, прости навеки. Мать жестока, мать сурова, О тебе я не жалею".

Слыша речи столь унылы, Слыша песни столь плачевны, Подошла к Бове старуха, Что в артели корабельной Должность важну отправляла Метрдотеля, иль - стряпухи. Хоть всю жизнь на синем море Провела она с лет юных В шайке лютых и свирепых, Ко сребру и злату алчных, Сих варягов и норманов, Коим прозвище в дни наши Не разбойники морские, Не наездники, не воры, Сохрани нас бог, помилуй, Чтоб их назвали столь мерзко, Не арабы марокански, Не алжирцы, не тунисцы, Но те люди благородны, Что без страха разъезжают В те суровые годины, Как яр Позвизд с Чернобогом, Пеня волны, окропляют Их верхи людскою кровью; Грабят всех - без наказанья. Хотя выросла старуха Среди шума волн и ветров, При воззрении всегдашнем На жестокости Арея, Средь стенаний, вопля, крика Умирающих злой смертью, Или злее самой смерти Во оковах срамных, тяжких Иль железныя неволи, Иль рабства насилья дерзка,Но была старуха наша Мягка сердцем и душою И с седым своим затылком Равнодушно не взирала Как молоденький детинка Проливал горючи слезы. Была ль то одна в ней жалость Иль в старухе кровь играла, Того повесть, хотя верна, Не оставила на память Наша повесть только пишет, Что, подшед к Бове поближе, Она руки распростерла И к иссохшей своей груди Прижимала Бову крепко.