Посидеть у огня средь знакомых теснин! Как я скачки люблю! Все тревожусь: смогу ли Вновь, как прежде, лихого коня оседлать? Гром арбы, запряженной быками в ауле, Мне, бессонному, чудится ночью опять. Помню кровлю, где летом сушили мы сено, Где счищали мы снег, налетевший зимой. И трубу нашу помню — над ней неизменно Дым кизячный струился, сквозной, голубой. В саклях с осени вялится мясо, бывало, И развешаны туши бараньи кругом. Но с приходом весны их становится мало, Вкусный запах витает над нашим котлом. Утром стадо чабан собирает в селенье, К дому гонит он вечером сытых коров. Вижу землю, то ждущую вспашки весенней, То в июньском цветенье альпийских лугов. …Книгу жизни в горах не перо начертало, Кровь обильней чернил по страницам текла. О народ мой! Твои летописцы — кинжалы. Буквы — камни надгробные. Нет им числа. Гром набегов мне слышится ночью доселе, Лязг аварских кинжалов и цокот копыт. Кони предков моих устремились в ущелье, Эхо давней борьбы в котловине кипит… У иранского шаха в узорных палатах На земле андалайской решается спор. Снова слышу воинственный клич Сураката, Сквозь столетья летящий над высями гор. Вижу пламя на площади старой хунзахской. Ждет Хочбара костер. Но, над смертью самой Насмехаясь, бросается в дикую пляску, Лихо крутит усы гидатлинский герой. Вижу мужество юного Эльдарэлава. Яд приняв, он хватает кумуз и поет. Он последнюю песнь, умирая со славой, Посвящает тебе, непокорный народ.