Словно храброе войско, ведомое им. Был он песнею гор. Эту песню, бывало, Пела мать. Я доселе забыть не могу, Как слеза, что в глазах ее чистых блистала, Становилась росой на вечернем лугу. Старый воин в черкеске оглядывал саклю, Стоя в раме настенной. Левшою он был, Левой сильной рукой он придерживал саблю И оружие с правого боку носил. Помню, седобородый, взирая с портрета, Братьев двух моих старших он в бой проводил. А сестра свои бусы сняла и браслеты, Чтобы танк его имени выстроен был. И отец мой до смерти своей незадолго О герое поэму сложил…                                    Но, увы, Был в ту пору Шамиль недостойно оболган, Стал безвинною жертвою темной молвы. Может, если б не это внезапное горе, Жил бы дольше отец…                                 Провинился и я: Я поверил всему, и в порочащем хоре Прозвучала поспешная песня моя. Саблю предка, что четверть столетья в сраженьях Неустанно разила врагов наповал, Сбитый с толку, в мальчишеском стихотворенье Я оружьем изменника грубо назвал. …Ночью шаг его тяжкий разносится гулко. Только свет погашу — он маячит в окне. То суровый защитник аула Ахулго, То старик из Гуниба, — он входит ко мне. Говорит он: «В боях, на пожарищах дымных Много крови я пролил и мук перенес. Девятнадцать пылающих ран нанесли мне. Ты нанес мне двадцатую, молокосос. Были раны кинжальные и пулевые, Но тобой причиненная — трижды больней,