башни помнят, как они

в воздухе парили.

Осиянный этот прах

в дикой ветхости мрачнее;

чем субстанция прочнее,

тем навязчивее крах.

27

Башни, села, города

могут выдержать осаду,

и на благо винограду

даже почва здесь тверда.

Но зато любой предмет

от булыжников до башен

здесь приветливо окрашен

в нежный персиковый цвет.

28

Край за работою поет,

счастливого исполнен рвенья,

и в сочетанье с песней вод

здесь лозы составляют звенья.

Но даже воды здесь молчат

в краю великого молчанья,

и речи образуют лад

помимо своего звучанья.

29

Художник-ветер этот край берет,

субстанцией захвачен и задачей

и над землею крепкой и горячей

петь начинает в свой черед.

Никто проворного не остановит впредь,

ничто не ускользнет от этого напора,

но затихает вдруг он, чтобы рассмотреть

свое творенье в зеркале простора.

30

Край верен самому

себе, как ни опасен

век; этот край согласен

принять и свет и тьму.

Он в небеса влеком,

где вечные поминки;

привлечены первинки

отрадным ветерком,

который веет светом

из-за альпийских гор,

и движется при этом

медлительный простор.

31

Меж двух лугов пролег

бесцельный путь;

близок или далек

мир где-нибудь,

времени здесь не жаль;

природа как природа:

лишь время года

и сама даль.

32

Богиня или бог

являет эти дали,

чтоб мы в них угадали

единственнейший вздох?

Безликий лицедей,

великий по причине

безмерности своей,

рассеялся в долине.

Мы спим, сказав: "Сезам!"

Нет больше нам предела.

Так мы вселились в храм