не рубить же его на корню, не бросать же его на помойку, а за ухом — подушку и койку, и косилку, и серп, и стерню. Аще око затронет зараза пересохшей травы вырви-глаза, всё же глаза не вырви, не рви из орбиты, не трогай хрусталик, ты ж не чудик, не калик-моргалик, не умри, не замри, не моргни.

* * *

Серенький скверик в скамейках пожолклых, серый Верленчик в худых сапожонках, серого жемчуга дощик. Это мой город, река и деревья, это, цитирую, дом и деревня, радостей малых разносчик, горестей малых учётчик и счётчик, по поднебесью порхающий лётчик, бабочка в бархате тучки. Снежная баба вздохнёт и растает, сильно ли, слабо, а нарастает пламечко у невезучки.

* * *

И в сумраке вечернем, и в мороке ночном вчерашних развлечений не слышно за окном, а только слышно-видно сквозь дырочки тенёт: Виденье, или Вильно, и тот чудной поэт, кто, над рекой иною, «укрывшись под плащом», окутает окно моё плетущимся плющом.

* * *

Откуда-то слиняла и вылиняла где-то, местами. Одеяло, и то другого цвета. И где теперь, Наталья, лета и лихолетья? И светом зазеркалья побелены соцветья