Той болью руд, которою зацвел он. Сошелся клином свет. И этот клин Обыкновенно рвется из-под ребер, Как полы листьев лип и пелерин В лоскутья рвутся дождевою дробью. Где ж начинаются пустые небеса, Когда, куда ни глянь, — без передышки В шаги, во взгляды, в сны и в голоса Земле врываться, век стуча задвижкой! За нею на ходу, по вечерам И по ухабам ночи волочится, Как цепь надорванная пополам Заржавленная, древняя столица. Она гремит, как только кандалы Греметь умеют шагом арестанта, Она гремит и под прикрытьем мглы Уходит к подгородным полустанкам.

«Я клавишей стаю кормил с руки…»

Я клавишей стаю кормил с руки Под хлопанье крыльев, плеск и клекот. Я вытянул руки, я встал на носки, Рукав завернулся, ночь терлась о локоть. И было темно. И это был пруд И волны. — И птиц из породы люблювас, Казалось, скорей умертвят, чем умрут Крикливые, черные, крепкие клювы. И это был пруд. И было темно. Пылали кубышки с полуночным дегтем. И было волною обглодано дно У лодки. И грызлися птицы у локтя. И ночь полоскалась в гортанях запруд Казалось, покамест птенец не накормлен И самки скорей умертвят, чем умрут Рулады в крикливом, искривленном горле.

А. Лентулов. Эскиз декорации к трагедии В. Маяковского