точить не перья…… Топоры! — Всё, не могу… Довольно вздора! Я думал шутишь… Вот те раз! И ты для этих разговоров меня звала в столь поздний час? — Орлов, Вы помните, быть может, насколько я была щедра? Но мне так просто уничтожить Вас лёгким росчерком пера. Нет! Даже в самом страшном гневе я не лишу Вас, милый мой, чинов… наград… и привилегий — кроме единственной(!)……одной… — Какой? — Григорий, не смешите… Вы — мой неистовый Каприз: Орёл…… Мужчина… Повелитель, смотревший властно сверху вниз. Вы тот, с кем дальше я могла бы, отдавшись телом и душой, считать себя обычной бабой — бедовой, страстною, хмельной. Всегда готовою на шалость — Звездой, упавшей с высоты… Лишь Вам, мой ангел, дозволялось с Императрицей быть на «ты». Ни сна не ведая, ни страха, всерьёз… так искренне любя, я величала Вас не графом, а Богом! Слышите меня? Но полно! Ветер, свирепея, швырял снежинки им в лицо а тьма, сгущаясь и чернея, когтила царское крыльцо. Птиц растревожив тихим звуком, над парком плыл вечерний звон. — Уж поздно, граф… Целуйте руку… И убирайтесь к чёрту…… Вон!!! — Не передумаешь? Однако… Он развернулся тяжело. Ревел буран… хотелось плакать… И спазмом челюсти свело… Пустым, неумолимым взглядом Она смотрела вслед Ему — тому, кто был так долго рядом, и навсегда ушёл во тьму. Ушёл! Как больно! Боже правый… Да что ж ты делаешь, Любовь?!