- Давно, - отвечал Паренский, - к несчастью, давно. Мой друг! Я не отравлю твоей жизни, не огорчу тебя несчастною повестью, которая может разочаровать тебя в твоих счастливых заблуждениях. Ты улыбаешься всему в мире - не меняй этой улыбки на змеиный смех горестной досады!

Бента не понимала слов Владимира, но он выговорил их с таким усилием, лицо его так побледнело, что она замолчала и заботливо на него смотрела.

Долго оба безмолвствовали - он от беспорядка мыслей, она от страха или, может быть, от другого чувства, еще сильнейшего.

Наконец Владимир прервал тишину:

- Друг мой! Слыхала ли ты про любовь?

- Слыхала, - отвечала вполголоса робкая дева.

- Страшись этого чувства.

- Отчего?

- Оно... оно меня убило. Там, на этом севере, я знал деву.

Она была так же мила, как ты; прости меня, Бента, она была тебя милее...

При этих словах Бента, которая до сих пор лежала на плече Владимира, приподнялась и отодвинулась.

- И где же теперь эта дева? - спросила она.

- Где? не знаю. Она... но у ней щеки не горели этим пурпуром, у ней сердце не билось, как твое.

Бента снова склонилась на плечо юноши.

- Если ты любил, - сказала она, - если ты любишь: можешь ли быть суровым? Чуждаться людей? Ужели она могла не любить тебя?

- Слыхала ли ты, - прервал ее Владимир, - что любовь уносит покой сердца и драгоценнейшее сокровище девы - невинность?

- Слыхала, и не верю. Нет! не могу верить...

Река слез мешала ей говорить более.

- Люби меня, и я буду добрее, - шептала она, рыдая, и бросилась на шею Паренскому.

- Оставь меня! Оставь меня! - говорил он, отталкивая деву. - Беги! ты еще невинна.

- Люби: я буду добрее, - шептал дрожащий голос.