Смутно ползет во сне:

стрелы отточены остро,

остра у конников пика.

Увижу ли, Нико

мидия, тебя, город родной?

Выйдут ли мать и сестры

Навстречу ко мне?

В дрему валюсь, словно песком засыпан в пустыне.

Небо не так сине, как глаза твои, Октавия, сини!

Июнь 1917

6

ВРАЖДЕБНОЕ МОРЕ

Ода

В. В. Маяковскому

Чей мертвящий, помертвелый лик

в косматых горбах из плоской вздыбившихся седины

вижу?

Горгона, Горгона,

смерти дева,

ты движенья на дне бесцельного вод жива!

Посинелый язык

из пустой глубины

лижет, лижет

(всплески - трепет, топот плеч утопленников!),

лижет слова

на столбах опрокинутого, потонувшего,

почти уже безымянного трона.

Бесформенной призрак свободы,

болотно лживый, как белоглазые люди,

ты разделяешь народы,

бормоча о небывшем чуде.

И вот,

как ристалищный конь,

ринешься взрывом вод,

взъяришься, храпишь, мечешь

мокрый огонь

на белое небо, рушась и руша,

сверливой воронкой буравя

свои же недра!

Оттуда несется глухо,

ветра глуше:

- Корабельщики-братья, взроем

хмурое брюхо,

где урчит прибой и отбой!

Разобьем замкнутый замок!

Проклятье героям,

изобретшим для мяса и самок

первый под солнцем бой!

Плачет все хмурей:

- Менелай, о Менелай!

не знать бы тебе Елены,

рыжей жены!

(Слышишь неистовых фурий

неумолимо охрипший лай?)

Все равно Парис белоногий

грядущие все тревоги

вонзит тебе в сердце: плены,

деревни, что сожжены,

трупы, что в поле забыты,

юношей, что убиты,

несчастный царь, неси

на порфирных своих плечах!

На красных мечах