проснувшись, бухают впотьмах —
и четырех вагонов спальных фанерой выложенный ряд, и окна в молниях зеркальных чредою беглою горят.
Там штору кожаную спустит дремота, рано подоспев, и чутко в стукотне и хрусте отыщет правильный напев.
И кто не спит, тот глаз не сводит с туманных впадин потолка, где под сквозящей лампой ходит кисть задвижного колпака.
Такая малость — винт некрепкий, и вдруг под самой головой чугун бегущий, обод цепкий соскочит с рельсы роковой.
И вот по всей ночной равнине стучит, как сердце, телеграф, и люди мчатся на дрезине, во мраке факелы подняв.
Такая жалость: ночь росиста, а тут — обломки, пламя, стон… Недаром дочке машиниста приснилась насыпь, страшный сон:
там, завывая на изгибе, стремилось сонмище колес, и двое ангелов на гибель громадный гнали паровоз.
И первый наблюдал за паром, смеясь, переставлял рычаг, сияя перистым пожаром, в летучий вглядывался мрак.
Второй же, кочегар крылатый, стальною чешуей блистал, и уголь черною лопатой он в жар без устали метал.

1925

СВЯТКИ

Под окнами полозья пропели, — и воскрес на святочном морозе